Пове́да нам не́кто от оте́ц о а́вве Фео́доре. Я́ко приидо́х к нему́ во вре́мя ю́жно, и обрето́х его́ сдра́но одея́ние нося́ща, и пе́рси его́ бя́ху на́ги, и ку́коль его́ спреди́. И се не́кто миряни́н прии́де ви́дети его́, и толкну́вшу ему́, изы́де ста́рец отвори́ти, и срет его́ се́де, и во врате́х нача́ глаго́лати ему́. И взях кома́т са́рян, и покры́х ра́мяне его́. Ста́рец же просте́р ру́ку, отметну́ и́. И я́ко отъи́де миряни́н, рех ему́: «А́вво что се сотвори́, прии́де челове́к по́льзоватися ли, или́ соблазни́тися?». И рече́ ми ста́рец: «Что глаго́леши а́вво, еще́ челове́ком рабо́таем. Сотвори́хом у́бо е́же бысть потре́бно, про́чее же ми́мо и́де. Хотя́й по́льзоватися, да по́льзуется. Хотя́й же соблазни́тися, да соблажня́ется. Аз у́бо я́коже обря́щуся, та́ко срета́ю». Поручи́ же ученику́ своему́ глаго́ля: «А́ще кто прии́дет ви́дети мя хотя́, не рцы ему́ не́кое челове́ческо, но а́ще ям, рцы ему́ яст, а́щели сплю, рцы спит. И и́но е́же а́ще что творю́, рцы ему́ та́кожде».