Пове́даша нам ученицы́ отца́ Анто́ния, Мака́рие и Плути́н и́же и погре́бше его́ я́ко при девятьдеся́том ле́те ста́рца, прии́де ему́ жела́ние ити́ в ну́тренюю пусты́ню и ви́дети, а́ще обря́щет раба́ Бо́жия не́коего пре́жде того́ в пусты́ни все́льшася о́ной. Сотво́рь у́бо в жела́нии том пять лет вре́мя, моля́ся Бо́гу не погреши́ти жела́ния. Во еди́н от дний слы́ша глас глаго́лющь ему́: «Анто́ние, есть и пре́жнейши тебе́. И а́ще по́йдеши, обря́щеши того́. Потщи́ся у́бо ити́ пре́жде отъити́ ему́ ко Го́споду».
Сия́ слы́шав ста́рец, взем ве́рбовый свой жезл, спе́шне идя́ше пости́гнути жела́емое. Наше́дшу же нань полу́дневному со́лнцу, и́же и ка́мение опаля́ющу, па́чеже во о́ной пусты́ни не ве́дый и́же пути́ и́же к сказа́нному свято́му ве́дящь, пренемога́яся и моля́шеся Бо́гови, глаго́ля: «Го́споди Бо́же мой, наста́ви мя на путь прав и досто́йна мя ви́дети сотвори́, в пло́ти су́ща ви́дети раба́ Твоего́. И не оста́ви мя поги́бнути в пусты́ни сей».
И се узре́ челове́ка коню́ подо́бна, его́же славатво́рцем иппокента́врон пронарече́, к нему́же де́рзостне рече́ Анто́ние, ника́коже ужаси́вся, в ко́ем ме́сте раб Бо́жий живе́т. Зверь же преклони́вся о словеси́ и, не моги́й гла́сом рещи́, руко́ю ме́сто показова́ше и на по́ле теча́ше. Ста́рец же и зве́рскому уди́влься взо́ру и благодаря́ Бо́га о наставле́нии том.
И прише́д на не́кое ме́сто ка́менно, узре́ и́на зве́ря, челове́ча естества́ мнимь, ко́злия но́ги име́я и ро́ги на главе́. Сего́ зре́нию уди́влься Анто́ние, ве́рою несумне́нною вооруже́н сый, без стра́ха вопраша́ше явля́емое: «Кто еси и откуду?». Он же мертве́ц бы́ти глаго́лаше и еди́н от живу́щих в пусты́ни, и́хже наставле́нием сати́ром имену́емым служи́ти изво́лися: «Мольбу́ же к тебе́ приноша́ю от ста́да моего́, да о нас ко о́бщему Влады́це помо́лишися. Несть бо ме́сто нам оста́влено, и́бо Христу́ воцари́вшуся, во всю зе́млю изы́де веща́ние Его́». Сия́ тому́ глаго́лющу, ста́рец пу́тное ше́ствие творя́ше, ра́дуяся бо о Христо́ве сла́ве и поги́бели сатанине́. Чудя́жеся, я́ко словеса́ таковы́х звере́й возмо́же разуме́ти, жезло́м же зе́млю ударя́я, глаго́лаше: «Го́ре тебе́, Александри́е, и́же в ме́сто Бо́га сим зна́мением покланя́шеся. Го́ре тебе́, гра́де блу́дный, во́ньже всего́ ми́ра бе́сове собра́шася. Кий отве́т и́маши да́ти я́ко и звере́м си́лу Христо́ву испове́дающим?». Зверь же без ве́сти от него́ бысть. О сем же зве́ре да никто́же мнит неве́рно бы́ти, зане́ и при царе́ Конста́нтии во Александри́и яви́ся виде́ние всему́ наро́ду. Его́же те́ло уме́ршу осоли́ся да не ско́ро согние́т и к царю́ во Антиохи́ю посла́ся.
Ст́арец же и други́й еди́н день путь ше́ствовав освита́ющу тре́тиему дни, ви́де волчи́цу при край горы́ со мно́гим рыка́нием восходя́щу. Ейже у́бо после́довав, приведе́ его́ близ пеще́ры. Ста́рец же пеще́ру узре́в, ра́дости и утеше́ния испо́лнен бысть и присту́пль, толкну́в. Я́коже толца́ние услы́ша и́же внутрь живы́й, отве́рстым су́щим две́рем пеще́ры, воста́в затвори́. Тогда́ Анто́ний пред вхо́дом пад моля́шеся пода́ти вход: «Отве́рзи ми, ра́бе Христо́в. А́ще бо не ви́жду тебе́, не отъиду́. Не укры́й себе́, его́же Бог яви́ мне». Сия́ слы́шав того́ глаго́люща и и́на множа́йша укоря́юща я́ко неми́лостивна, воста́в отве́рзе и ра́достне рече́ ему́: «Кто про́сит с преще́нием или́ кто со слеза́ми укоря́ет?». Объе́мше же друг дру́га, лобза́ют со слеза́ми. Откры́ же Бог еди́наго кого́ждо им́я друга́го со слеза́ми, и глаго́ла ему́ оте́ц Анто́ние: «Ра́дуйся, Па́вле, сосу́де избра́нный, о́гненный сто́лпе, жи́телю пусты́ни сея́». Глаго́ла ему́ а́вва Па́вел: «До́бре ми прише́л еси́, со́лнце просвеща́ющее всю вселе́нную, наста́вниче спаса́емым, Бо́жия уста́, и́же пусты́ню насели́вый и диа́вола прогна́вый от нея́. Что толи́к твой по́двиг ко гре́шну и ничто́же челове́ку? Но поне́же любы́ вся твори́ти мо́жет, молю́ ре́щи ми, ка́ко есть челове́ческий род и ка́ко мир ца́рствует? И а́ще еди́наче суть гоне́ния и ме́рзский и́дольский гнев?». Анто́ний же рече́: «Моли́твами твои́ми мир стои́т, и гоне́ния преста́ша, и це́ркви воспева́ют И́стиннаго Бо́га. Но поне́же изгна́ние помяну́л есть, не скрый мне я́же о себе́ Го́спода ра́ди, но вся ми пове́ждь, ея́же ра́ди вины́ во кра́йнюю пусты́ню изше́л еси́».
Па́вел же рече́ к нему́: «Аз роди́теля име́х в Фиваи́де и сестру́, ея́же и му́жеви припряго́ша еще́ жи́ви су́ще. Кни́гам же е́ллинским, и ри́мским, и правосла́вней ве́ре научи́ша мя, и са́ми ти́и правосла́вни су́ще. Сконча́вшим же ся им обе́ма, раздели́ша на́ма свое́ име́ние, мно́го суще. Муж же сестры́ моея́, лихои́мец сый, восхоте́ преда́ти мя кня́зю и взя́ти слу́чшуюся мне часть име́ния. Бе же тогда́ Валериа́н и Де́кие му́чаще вся испове́дающая Христа́. И бе страх вели́к по всей Фиваи́де. Ят же бысть от них ю́ноша не́кий еди́наче расты́й те́лом. И я́же мно́га томлен́ия тому́ умы́сливше, и ника́коже по́мысл его́ расла́бити не возмого́ша е́же во Христа́ ве́ры, в вертогра́д многоцве́тен и благово́нен на одре́ мя́гце возна́к повеле́ша и́ простре́тися и ру́це и нозе мя́гкими ю́жи связа́тися. И всем отше́дшим, младу́ не́кую отрокови́цу пусти́ти к нему́, я́же прельсти́ти возмо́жет во скверне́ное смеше́ние. Безсра́мна же она́, объе́мши и лобза́ющи того́, а е́же окая́ннейше стыжду́ся рещи́, я́ко и скро́вныя у́ды про́чее те́ла его́ осяза́ющи, ко скве́рному де́лу призыва́ющу. Что же сотвори́ до́блий сей во́ин, и́же толи́ки му́ки претерпе́вый и от сладостра́стия прельща́емь? Свой язы́к зубы́ усе́к и, мно́зи кро́ви теку́щи, боле́знию бо сласть ма́ло укроти́, кро́вию же лице́ у́бо и ри́зы нечи́стыя отрокови́цы, оплева́в, обезче́сти и си́це Христо́вою благода́тию сладостра́стию одоле́.
Он же паќи свят му́ченик, пребыва́я в ве́ре и мно́ги му́ки претерпе́в, повеле́но бысть ме́дом помаза́ти и́ по всему́ те́лу, на само́м горе́ти со́лнце и ру́це на ра́му свя́зане лежа́ти, я́ко да стре́чемь и уязвля́емь от пчел и от сою́з, прину́жден бу́дет пожре́ти. До́блий же он му́ченик, по всему́ телеси́ уя́звен бысть и оте́к, я́коже не име́ти ви́да челове́ка, Христа́ не отве́ржеся.
И я́ ви́дя аз и му́жа сестры́ моея́ мно́жае гне́вающася, ни сестры́ мое́я сле́зы, ни сро́дствия сою́з не можа́ху того́ умоли́ти, оста́вльше вся тому́ и бежа́х в пусты́ню. И пома́лу иды́й, наста́влен бых Бо́гом до зде и обрето́х пеще́ру и во́ду внутрь, я́ко от Бо́га мне да́ным. И пребы́х в ней, пи́щу име́я от фи́ник».
Сим же глаго́лемым, ви́деша га́врана, хлеб цел принося́ща. И ти́хо пред ни́ми оста́вль, отъи́де. Анто́нию же чудя́щуся, глаго́ла ему́ Па́вел: «Госпо́дь нам, Свои́м рабо́м, обе́д посла́. Сый Ми́лостив и Человеколю́бец, за шестьдеся́ть лет пол хле́ба посла́ ми, но твоего́ ра́ди прише́ствия усугуби́ свои́м во́ином дово́льно». Прие́мше же вели́цыи свети́льницы таковы́й хлеб. Веля́ше еди́н друго́му благослови́ти се и раздели́ти его́, я́коже на мно́зе любопре́ние творя́ху. Взем оте́ц Па́вел еди́ну часть и другу́ю часть пода́сть Анто́нию, посреде́ хлеб подпреломи́ся, и ядо́ша Христо́ви раби́ и насы́тишася, Го́спода благодари́вше. И пи́вше от исто́чника пеще́ры, чи́сте су́щи и сла́дце зело́ [воде́]. И се́дше, бесе́доваша до зау́тра.
Дни же бы́вшу, глаго́ла оте́ц Па́вел ко отцу́ Анто́нию: «Дре́вле тебе́, бра́те, Бог во страна́х сих всели́тися сказа́ ми. Но егда́ успе́ния моего́ вре́мя прибли́жися, посла́ тя погрести́ смире́ное ми те́ло. Хощу́ бо изреши́тися и со Христо́м бы́ти». Сия́ слы́шав Анто́ние, рыда́я со слеза́ми глагола́ше: «Не оста́ви мене́, о́тче, еди́наго, но спу́тника себе́ приими́ мя». И о́н же глаго́ла ему́: «Не до́лжно есть своя́ по́льзы иска́ти, но мно́гих. Поле́зно есть тебе́ тяготу́ отложи́ти те́ла, но хотя́щим от тебе́ по́льзу име́ти и утвержда́тися бр́атии неполе́зно есть. Те́мже у́бо молю́, потщи́ся ити́ в монасты́рь свой и принеси́ ми ри́зу, ея́же Афана́сий епи́скоп дарова́ тебе́ на обви́тие телеси́ моего́». Не за ри́зы же бе тща́ние отца́ Па́вла, я́ко уже́ в земли́ согнива́ему, но да без мяте́жа изы́дет от жития́. Уди́вльжеся у́бо Анто́ний я́ко о Афана́сии помяну́в и оде́жди его́, пад на ногу́ его́ и облобыза́ше их, зря́ше же Христа́ глаго́люща в нем. Облобыза́в же дово́льно, со слеза́ми безмо́лвно, и повеле́ное тща́шеся соверши́ти.
И у́бо прише́дшу ему́ к нам, ра́достне бы́вше, вопра́шахом: «Где толи́ко вре́мя пребы́сть?». Он же глаго́лаше: «Увы́ мне, ча́да, гре́шному, ло́жно то́кмо и́мя и́нока стяжа́вшу. Ви́дех Илию́, ви́дех Иоа́нна в пусты́ни». Моля́щим же ся нам мно́жае что слы́шати от него́, уста́ руко́ю покрыва́я, глаголаше: «Вре́мя вся́кой ве́щи». Взем же ри́зу, ни ма́ла посиде́в, ма́ло вкуси́в, идя́ше пости́гнути жи́ва свята́го, боя́ше бо ся, не иду́щу ему́ до́лжное Го́сподеви возда́сть.
Во други́й же день при часе́ тре́тием ви́де а́нгельскии чин́ы на возду́се, и проро́к, и апо́стол собо́ры, и посреде́ их ду́шу Па́влову, со́лнца чисте́йшу и на не́бо восходя́щу. А́бие же на зе́млю пад и песко́м главу́ свою́ осы́пав, пла́ча со слеза́ми мно́гими, глаго́лаше: «Почто́ мя, Па́вле, оста́ви? Почто́ ми коне́чное целова́ние е́же от мене́ не прия́т?». Изве́ствоваше же нам, я́ко во второ́е ше́ствие пути́ ни на зе́млю ступа́ти ощути́х, но внеза́пу обрето́хся в пеще́ре. «…И обрето́х на коле́ну лежа́ща свята́го блаже́ннаго, главо́ю же горе́ и ру́це воздеже́не. И став, моля́хся с ним, наде́яся еще́ того́ жи́ва су́ща. Елма́ же час мину́, разуме́х я́ко и те́ло до́лжное поклоне́ние Бо́гови прино́сит». Присту́пль же ста́рец и обре́те ны́не уме́рша то́кмо того́, обви́т его́ ри́зою е́же принесе́ и сотво́рь по обы́чаю христиа́нскому.
Не домысля́шеся, ка́ко погребе́т его́, моты́ку не прине́сшу ему́. Сия́ тому́ помысля́ющу, се два льва, зову́ще и рыка́юще, лише́ния свята́го рыда́юще, и прише́дше, валя́хуся при ногу́ свята́го, я́коже у́бо и ка́мение подви́гнути на плачь. Анто́ний же стоя́ше, и пл́ача, и чудя́ся о толи́цем благонра́вии звере́й. Припа́дше к нога́ма отца́ Анто́ния, я́коже моли́тву прося́ще, нача́ша ры́ти. И изры́вше дово́льно, я́коже после́днее целова́ние свят́ому даю́ще, прилего́ша к телеси́ его́, рыка́юще и не хотя́ще, а́ще бы мо́щно бы́ло, разлучи́тися от него́. Едва́ же не́коегда воста́вше, приидо́ша к ста́рцу, в ме́сто тру́дныя слу́жбы моли́тву от него́ прося́ще. И та́ко ско́рбию мно́гою к вну́треней пусты́ни отхожда́ху.
Анто́ние же взем, погребе́ честно́е те́ло о́ного и взем оде́жду его́ благослове́ния де́ля, ю́же сам святы́й Па́вел от ветве́й себе́ устро́и. Возврати́ся к своему́ монастырю́ и вся нам подро́бну сказа́. И та́ко имя́ше о́ну оде́жду я́ко самого́ Па́вла, ноша́ше же ея́ в вели́кия пра́здники Христо́вы.
И́хже моли́твами да улучи́м и мы честь свята́го Па́вла и Анто́ния в день Суда́, сла́вяще Отца́ и Сы́на и Свята́го Ду́ха ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.