«Род пра́ведных благослови́тся, - рече́ проро́к, - и се́мя во благослове́нии бу́дет». Си́це у́бо бысть ма́лым пре́жде сих лет cу́щу самоде́ржцу всея́ Ру́ския земли́ Влади́миру сы́ну Святосла́влю, вну́ку И́гореву, и́же святы́м креще́нием просвети́в всю Ру́скую зе́млю. […] Мно́гим же днем мину́вшим и я́ко егда́ сконча́шася дни́е Влади́миру […] впаде́ в неду́г кре́пок. В то же вре́мя прише́л бя́ше Бори́с из Росто́ва, печене́гом же отону́де иду́щим на Русь. И в вели́це печа́ли бя́ше Влади́мир, зане́ не можа́ше проти́ву изы́ти оне́м. И мно́го печа́ляшеся. И призва́в Бори́са, ему́же бе и́мя во свято́му креще́нии нарече́но Рома́н, блаже́ннаго и скоропослу́шливаго. Преда́ст во́я мно́ги в ру́це его́ и посла́ и́ проти́ву о́нем безбо́жным печене́гом. […] Ше́дшу же ему́ и не обре́тшу супоста́т свои́х, и возврати́вшуся вспять. И се ве́стник сказа́ ему́ о́тчу смерть, ка́ко преста́вися оте́ц его́ Васи́лий, та́ко бо бысть во свято́м креще́нии нарече́н. И ка́ко Святопо́лк утаи́л отца́ своего́ смерть, но́щию бо проима́в помо́ст на Бе́рестовем, и в кове́р оберти́вше, све́сивше и́ у́жи на зе́млю, и, ве́зше на сане́х, поста́виша и́ в це́ркви Святы́я Богоро́дицы. И я́ко услы́ша [Борис], и нача́ те́лом утерпа́ти, и лице́ его́ все слеза́ми облия́ся, и не моги́й глаго́лати. В се́рдцы свое́м нача́т сицева́я веща́ти: «Увы́ мне, све́те о́чию мое́ю, сия́ние и заре́ лица́ моего́, бо́дрое наказа́ние ю́ности моея́ и нера́зума моего́. Увы́ мне о́тче господи́не мой! К кому́ прибе́гну, и к кому́ возрю́? […] К бра́ту ли к Святопо́лку? Его́же бых име́л во отца́ ме́сто. Но тот о мне о суете́ поуча́ется, о убие́нии мое́м помышля́ет. А́ще на уби́йство мое́ потщи́тся, то му́ченик бу́ду Го́споду Бо́гу моему́ и дух мой прии́мет Влады́ка. Аз бо не противлю́ся, зане́ пи́шется: «Госпо́дь го́рдым проти́вится, а смире́нным дае́т благода́ть». Апо́стол же рече́: «А́ще кто рече́т Бо́га люблю́, а бра́та своего́ ненави́жу - ложь есть». И па́ки: «Боя́зни в любви́ несть, сверше́на любы́ вон изме́щет страх». Те́мже что реку́ или́ что возглаго́лю? Но сотворю́ си́це: да иду́ к бра́ту своему́ Святопо́лку и реку́ ему́ – «Ты ми бу́ди оте́ц, ты ми бу́ди брат старе́й, что ми вели́ши господи́не мой?». Сия́ на уме́ свое́м помышля́я, и идя́ше к бра́ту своему́ Святопо́лку. И глаго́лаше в се́рдце свое́м: «То поне́ узрю́ ли си́це бра́та своего́ ме́ньшаго Гле́ба, я́коже Ио́сиф Вениами́на?» И та в се́рдцы свое́м помышля́я, глаго́лаше: «Во́ля Твоя́ бу́ди Го́споди мой». Помышля́ше же во уме́ свое́м глаго́ля: «А́ще пойду́ в дом отца́ своего́, то язы́цы мно́зи а́бие превратя́т мое́ помышле́ние я́ко прогна́ти ми бра́та своего́ Святопо́лка, я́коже оте́ц мой прогна́л Яропо́лка пре́жде свята́го креще́ния, княже́ния ра́ди и ми́ра сего́, и́же все мимои́дет и ху́же паучи́ны. Ка́мо и́мам приити́ по оше́ствии мое́м отсю́ду? Ка́ко ли у́бо обря́щуся тогда́, кий ли ми бу́дет отве́т? […]». […] Та́ков бо бе блаже́нный Бори́с: правди́в, щедр, тих, кро́ток, смире́н, всех ми́луяй, вся набдя́. […]

Святопо́лк же се́де в Ки́еве по отце́. Посла́ же к Бори́су, глаго́ля: «Бра́те, хощу́ с тобо́ю любо́вь име́ти и еще́ ко о́тчу ти прида́м». Ле́стно, а не и́стину глаго́ля. Прише́д к Вышего́роду но́щию, о́тай призва́ Пу́тшу и вышегоро́дския мужи́ и рече́ им: «Пове́дайте ми и́стинну, прия́зньство име́ете ли со мно́ю?» Пу́тша рече́: «Мы мо́жем вси главы́ своя́ положи́ти за тя». Се ви́дев диа́вол искони́ ненави́дя добра́ челове́ку, я́ко всю наде́жду на Бо́га положи́л есть святы́й Бори́с. И нача́ подви́жней быва́ти, и обре́т я́коже пре́жде Ка́ина на братоуби́йство горя́ща, та́коже и Святопо́лка, но́ваго Ка́ина, по и́стинне улови́ диа́вол мысль его́, я́ко да избие́т вся насле́дники отца́ своего́, и сам прии́мет всю власть Ру́сскую еди́н. Тогда́ призва́в к себе́ окая́нный прокля́тый Святопо́лк сове́тники всему́ злу и начальники всей непра́вде, и отве́рз уста́ своя́ прескве́рная, и испусти́ злый свой глас, и рече́ Пу́тшиве ча́ди: «А́ще у́бо главы́ своя́ обеща́стеся за мя положи́ти? Ше́дше тай, где обря́щете бра́та моего́ Бори́са, смотри́вше вре́мя, уби́йте его́». И обеща́шася ему́ та́ко сотвори́ти.

Блаже́нный же Бори́с я́коже ся бе вороти́л и стал бе на Альте́ в шатре́. И реша́ ему́ дружи́на его́: «Поиди́ кня́же, ся́ди на столе́ о́тчи, се бо вси во́и в руку́ ти суть». Он же к ним отвещева́ше: «Не бу́ди ми возня́ти руки́ на бра́та своего́ старе́йшаго, его́же бых име́л а́ки отца́». Се слы́шавше боля́ре вси разы́дошася от него́, и сам еди́н оста́ то́кмо со о́троки свои́ми. И бя́ше в день субо́тный, в тузе́ и печа́ли удруче́ным се́рдцем. И влез в шате́р свой пла́кашеся сокруше́ным се́рдцем, и душе́ю ра́достною. […]

Та́же бысть ве́чер, и повеле́ пе́ти вече́рнюю, со слеза́ми го́рькими и ча́стым воздыха́нием и стена́нием мно́гим. По сих же леже́ спа́ти. Бя́ше же сон во мно́зе мы́сли и в печа́ли кре́пце и стра́шне, ка́ко преда́тися на страсть а́ко пострада́ти и тече́ние соверши́ти и ве́ру соблюсти́, я́ко да щади́мый вене́ц прии́мет от руки́ Вседержи́телевы. И воста́в ра́но и ви́дев, я́ко го́де бысть у́трени: бе же во святу́ю неде́лю. Рек ко презви́теру своему́: «Начни́ у́тренюю». Сам же обу́ но́зи свои́, и умы́ лице́ свое́, и нача́т моли́тися Го́споду Бо́гу. По́слании же от Святопо́лка приидо́ша на Альту́ но́щию. И подступи́ша близ, и глас слы́шаша блаже́ннаго страстоте́рпца Христо́ва, пою́ща псалмы́ зау́треняя. Бя́ше же ему́ весть пришла́ о убие́нии его́. И нача́т пе́ти: «Го́споди что ся умно́жиша ся стужа́ющи мне. Мно́зи востаю́т на мя, мно́зи глаго́лют о души́ мое́й». И про́чая псалмы́ до конца́. И нача́ пе́ти Псалти́рь: «Обыдо́ша мя пси мно́зи, и юнцы́ ту́чнии одержа́ша мя». И па́ки: «Го́споди Бо́же Мой, на Тя упова́х, спаси́ мя». Та́же посе́м у́тренюю сконча́в с кану́ном. И нача́т моли́тися ико́не Госпо́дни, и рече́: «Го́споди Иису́се Христе́, И́же сим о́бразом яви́ся на земли́ спасе́ния на́шего р́ади, изво́ливый Свое́ю во́лею пригвозди́тися на кресте́ и прии́мый страсть грех ра́ди на́ших. Сподо́би мя прия́ти страсть сию́». И я́ко услы́шаше то́пот зол око́ло ша́тра, и тре́петен быв, нача́ сле́зы испуща́ти от о́чию свое́ю, глаго́лаше: «Сла́ва Тебе́ Го́споди о всем, я́ко сподо́бил мя еси́ за́висти ра́ди прия́ти го́рькую сию́ смерть. И всего́ пострада́ти любве́ ра́ди Твоего́ словеси́. Не восхоте́в бо взыска́ти княже́ния себе́ сам. И ничто́же не изво́лих по апо́столу: «Любы́ все терпи́т, всему́ ве́ру и́мет, не и́щет свои́х си». Па́ки: «В любви́ боя́зни несть, соверше́на любы́ страх изме́щет вон». Те́мже Влады́ко, душа́ моя́ в руку́ Твое́ю вы́ну я́ко зако́на Твоего́ не забы́х. Я́ко Го́сподеви го́де - та́ко и бысть». И узре́ста поп и о́трок его́, и́же служа́ ему́, господи́на своего́ стоя́ща дря́хла и печа́лию су́ща облия́на зело́, распла́кастася и глаго́ласта: «О́ ми́лый на́ю господи́не драги́й, коли́ко ми́лости испо́лнен бысть, я́ко не восхоте́ проти́витися бра́ту любве́ ра́ди Христо́вы – а коли́ко во́я держа́ в руку́ свое́ю!». И си ре́кша умили́стася. И а́бие узре́ста теку́щих к шатру́ блиста́ние ору́жия и ме́чное обнаже́ние. И бысть прободе́но без ми́лости честно́е те́ло свята́го и блаже́ннаго страстоте́рпца Христо́ва Бори́са: насу́нуша ко́пии окая́ннии уби́йцы Пу́тша: Та́лец, Ело́вич, и Ляшко́ ‐ ви́дев же о́трок его́, ве́ржеся на коле́ну его́ реки́й: «Да не оста́ну тебе́ и аз господи́не мой драги́й. И да иде́же красота́ те́ла твоего́ увяда́ет, ту и аз да сподо́блен бых был живо́т свой сконча́ти». Бя́ше же сей ро́дом угри́н и́менем Гео́ргий и бе́яше возложи́л нань гри́вну злату́, и бе люби́мь Бори́сом па́че ме́ры, и ту пронзо́ша и́ копие́м. Я́ко бысть Бори́с ура́нен, искочи́ вон из шатра́ во отро́пе. И глаго́лаша стоя́щии окру́г его́: «Что стоите́ зря́ще? Приступи́те прободи́те его́, сконча́ем же повеле́ное нам». Си́и слы́шав блаже́нный нача́т моли́тися им, и мил ся им де́яти, глаго́ля: «Бра́тия моя́ ми́лая и люби́мая, ма́ло ми вре́мя отдади́те да помолю́ся Го́споду моему́». И возре́в на не́бо со слезам́и го́рце, и воздохну́в и нача́т моли́тися си́це и си́ми глаго́лы: «Го́споди Бо́же Ми́лостивый, Преми́лостивый сла́ва Тебе́, я́ко сподо́бил мя еси́ от преле́стнаго сего́ жития́ преити́. Сла́ва Ти Преще́дрый Живода́вче, я́ко сподо́бил мя еси́ труду́ святы́х Ти му́ченик. Сла́ва Ти Влады́ко Го́споди Человеколю́бче, сподо́бивый мя сконча́ти хоте́ние се́рдца моего́. И́же напра́ви на путь ми́рный но́ги моя́ тещи́ к Тебе́ безбла́знено. И при́зри с высоты́ святы́я Своея́, и виждь боле́знь се́рдца моего́, ю́же восприя́х от сро́дника своего́. «Я́ко Тебе́ ра́ди умерщвля́емь есмь весь день, вмени́ша мя я́ко овча́ на заколе́ние». Ве́си бо Го́споди Мой, ве́си, я́ко не противлю́ся ни вопреки́ глаго́лю, име́я в руку́ свое́ю вся во́я отца́ своего́ и вся люби́мыя отце́м мои́м. И ничто́же умы́слих проти́ву бра́ту моему́. Он же ели́ко возмо́же воздви́гнути на мя, да а́ще бы ми враг поноси́л претерпе́л убо бых. А́ще бы ненави́дя мене́ на мя велере́чевал укры́л бых ся от него́. Но ты Го́споди, Го́споди виждь и суди́ между́ мно́ю и между́ бра́том мои́м. И не поста́ви ему́ Го́споди греха́ сего́, но приими́ ду́шу мою́. Ами́нь». Та́же умиле́ныма очи́ма возре́в к ним и спа́дшим ли́цем весь слеза́ми облия́вся рече́: «Приступи́те сконча́йте, повеле́ное слу́жбы ва́шея. Бу́ди мир бра́ту моему́ и вам бра́тие». Да ели́ка слы́шаху словеса́ си́и, от слез не можа́ху ни сло́ва рещи́. От стра́ха же и печа́ли го́рьки жа́лостно глаго́лаху пла́чуще ко́ждо в души́ свое́й: «Увы́ нам кня́же нашь ми́лый драги́й и блаже́нный, води́телю слепы́м, оде́жда наги́м, ста́рости жезл, каза́телю ненака́занным. Кто уже́ испра́вит сия́ вся? И ка́ко не восхоте́ сла́вы ми́ра сего́? Ка́ко не восхоте́ весели́тися с честны́ми вельмо́жами? Ка́ко не восхоте́ вели́чия жития́ сего́? Кто не почуди́тся вели́кому его́ смире́нию, кто ли не смири́тся, о́ного смире́ние ви́дя и слы́ша?». И а́бие у́спе преда́в святу́ю свою́ ду́шу в ру́це Бо́га Жи́ва ме́сяца ию́ля в 24, пре́жде девяти́ кала́нд ме́сяца а́вгуста. Изби́ша же и о́троки мно́ги с ним, с Гео́ргия же не могу́ще сня́ти гри́вны отсеко́ша ему́ главу́ и отверго́ша кроме́, да тем и последи́ не мого́ша позна́ти те́ла его́. Блаже́ннаго же Бори́са оберте́вше в шате́р, возло́жше на кола́ и повезо́ша и́. И я́ко бы́ша на бору́, и нача́т воскланива́ти святу́ю свою́ главу́. И се уви́дев Святопо́лк, и посла́ два варя́га, и прободо́ста и́ мече́м в се́рдце. И та́ко сконча́ся восприя́ти неувяда́емый вене́ц от Го́спода Бо́га. И положи́ша свято́е те́ло его́ прине́сше в Вышего́род, у свята́го Васи́лия в земли́ погребо́ша и́. […]

И не до сего́ оста́ви уби́йства окая́нный Святопо́лк. Но на бо́льшее неи́стовяся нача́т простира́тися. […] И се на уме́ положи́в злый сове́тник диа́вол, посла́ по блаже́ннаго Гле́ба рек: «Прииди́ в бо́рзе, оте́ц ти рекл, нездра́в вельми́». Он же в бо́рзе в ма́ле дружи́не по́йде. И прии́де на Во́лгу и на по́ле потче́ся конь во рве и надломи́ си но́гу ма́ло. И я́ко прии́де к Смоле́нску, и по́йде от Смоле́нска я́ко зри́мо еди́но, и ста на Смяды́ни в наса́де. И в то вре́мя пришла́ бя́ше весть от Предсла́вы к Яросла́ву о о́тчи сме́рти. И присла́ Яросла́в к Гле́бу рек: «Не ходи́ бра́те, оте́ц ти у́мерл, а брат ти Бори́с убие́н от Святопо́лка». И сие́ слы́шав блаже́нный Глеб, возопи́ с пла́чем го́рьким и печа́лию. […] И си́це ему́ стеню́щу и пла́чущу и слеза́ми зе́млю моча́щу и Бо́га призыва́ющу. И приспе́ша внеза́пу уби́йцы по́слании от Святопо́лка, злы́я его́ слуги́ и неми́лостивии кровопи́йцы, братоненави́стницы лю́тии, зело́ зве́рие свире́пы ду́ши иму́ще. Святы́й же по́йде в наса́де, и стрето́ша и́ на у́стьи Смяды́ни. И я́ко узре́ я́, ра́довашеся душе́ю, ча́я от них целова́ния. Они́ же узре́вше, омрача́хуся и гребя́ху к нему́. […] И я́ко бысть равноплову́ще, нача́ша скака́ти зли́и они́ в наса́д, обнаже́ны иму́ще мечи́ в рука́х блеща́шася а́ки вода́. И а́бие всем ве́сла от рук испадо́ша, и вси от стра́ха омертве́ша. Се ви́дев блаже́нный, разуме́в я́ко хотя́ и́ уби́ти. Возре́в к ним умиле́ныма очи́ма и слеза́ми лице́ омыва́я, сокруше́ным се́рдцем, и смире́ным ра́зумом. […] Они́ же немилосе́рди и зли́и поне́ ни еди́ного словеси́ постыде́шася, я́ко свире́пии зве́рие восхи́тиша и́. Он же ви́дев я́ко не вне́млют словеси́ его́, […] преклони́в коле́на, нача́т моли́тися си́це: «Преще́дрый и Преми́лостивый Бо́же, слез мои́х не премолчи́, но умили́ся на мое́ уны́ние и виждь сокруше́ние се́рдца моего́: се бо закала́емь есмь, не вем что ра́ди или́ за ку́ю оби́ду - Ты ве́си Го́споди, Го́споди мой. Вем Тя ре́кшаго к Свои́м апо́столом, я́ко «За и́мя Мое́ и Мене́ ра́ди возложа́т на вы ру́ки и пре́дани бу́дут ро́дом и дру́ги, брат бра́та преда́сть на смерть и убию́т вы и́мени Моего́ ра́ди». И па́ки: «В терпе́нии ва́шем стяжи́те душа́ ва́ша». Виждь Го́споди и суди́: се гото́ва душа́ моя́ пред Тобо́ю Го́споди, и Тебе́ сла́ву возсыла́ем Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху». […] Та́же возре́в к ним умиле́ным измо́лкшим гла́сом рече́: «То уже́ присту́пльше сконча́йте на и́же по́слани есте́». Тогда́ окая́нный Горясе́р повеле́ заре́зати и́ в бо́рзе. По́вар же Гле́бов и́менем То́рчин, изъе́м ножь, закла́ господи́на своего́ я́ко а́гня незло́биво, ме́сяца сентября́ в пя́тый день, в понеде́льник. И принесе́ся Го́сподеви же́ртва чи́ста и благово́нна. И взы́де в небе́сныя оби́тели к Бо́гу. Узре́ жела́емаго бра́та си Бори́са и восприя́ста венца́ небе́сныя, и́хже жела́ста. И возра́довашася ра́достию неизрече́нною ю́же улучи́ста. […]

В ми́ре и любви́ и еди́нстве сохрани́ нас Бо́же, моли́твами святы́х Твои́х страстоте́рпец Бори́са и Гле́ба. Я́ко Тебе́ подоба́ет вся́ка сла́ва, че́сть и поклоне́ние Отцу́ и Сы́ну и Свято́му Ду́ху, ны́не и при́сно и во ве́ки веко́в. Ами́нь.