Па́ки Иуде́я жа́ждет проро́ческия кро́ве: Па́ки пророкоуби́йством ды́шет: Паки Иезаве́ль и́щет Илию́ на смерть: Па́ки на колесни́це гонит. И о́на у́бо гоня́ не пости́же пра́веднаго, тоя́ же прелука́вая вну́ка, беззако́нным проше́нием главу́ Предте́чеву, на блю́де посреде́ пи́ра непреподо́бнаго носитися устро́и. Главу́ а́нгелом честну́ю: Главу́ Оте́чь глас слы́шавшую, и Сы́на крести́вшую, и Святы́й Дух ви́девшую: Главу́ безсту́днаго И́рода ме́рзское прелюбодея́ние изобличи́вшую: Главу́ Иродиа́диным очесе́м стра́шную. О лука́выя жены, такову́ю главу́, игра́ние мечу́ ку́пно, и уби́йственной десни́це соде́ла. И что вино́вное? Поне́же глаго́лаше И́родови: не досто́ит ти име́ти жены́ Фили́ппа бра́та твоего́. И па́че сего́ ра́ди о́ И́роде благода́ти испове́дати до́лжен бе, и па́че сего́ ра́ди в че́сти име́ти, небе́снаго о́ного и па́че челове́ка, челове́ка. И па́че сего́ ра́ди люби́ти, поне́же тя от беззако́ния отво́дит, и греха́ отсеца́ет: Ты же супроти́вное па́че твори́ши, чистоты́ учи́теля, покая́нию пропове́дника непра́ведно убива́я. Егда́ досто́яше того́ из темни́цы извести́, и от него́ проси́ти проще́ния, и пир освяти́ти му́жа прише́ствием, и ты́сящники, и старе́йшины Галиле́йския, и вся соше́дшыяся возвесели́ти: тогда́ ты весе́лие на плачь прелага́еши, и пир кро́вию па́че, не́же вино́м исполня́еши. О́ после́дняго неразу́мия! Кто ви́де пир с кро́вию смеше́н? Кто слы́ша главу́ на блю́де я́ко снедь посреди́ гоще́ния носи́му? Той бо И́род, рече́, ем Иоа́нна связа́ его́, и ве́рже в темни́цу, жены́ ра́ди Фил́иппа бра́та своего́: глаго́лаше бо ему́ Иоа́нн, не досто́ит тебе́ име́ти ея́. Ироди́я же гне́вашеся на него́, и хотяше его́ уби́ти, но не можа́ше. Иро́д бо боя́шеся Иоа́нна, ведаяй его́ му́жа пра́ведна и свя́та, и соблюда́ше его́, и послу́шав его́ мно́га творя́ше, и в сла́дость его́ послу́шаше, све́та учи́теля, его́же тмы де́латель в темни́це заключа́ет, хотя́ устраши́ти его́, и повину́ти, е́же того́ не облича́ти, та́же и свя́зана: но слово Божие не вя́жется. Сей есть И́род о́наго лю́таго васили́ска зле́йший отро́д: о́наго и́же дете́й неискусозло́бный во́зраст изби́вшаго, и ма́тери обезча́дившаго мно́ги: от него́же у́бо Иоа́нн тогда́ сохране́н бысть, сему́ же оста́влен, я́ко да испо́лнит и той ме́ру отце́в свои́х. Почто́ не устыде́ся му́жа, его́же пре́жде боя́шеся, ве́даяй его́ пра́ведна и свя́та? Почто́ не послу́ша, его́же во сла́дость послу́шаше? Но совлещи́ хотя́ прелюбодея́ния обличе́ние, подпаде́ и пророкоуби́йства ме́рзости. Досто́яше не та́ко безсту́дствовати ко всем явле́нней ве́щи: и́бо в зако́не повеле́но бя́ше тогда́ поима́ти бра́тнюю жену́, егда́ уме́рый се́мене не оста́вит. Зде же Фили́пп у́мре, се́мя оста́вил бя́ше, ту са́мую пляса́вшую, ту са́мую скака́вшую: в не́йже диа́вол и пляса́я, и скача́, Иоа́нново усекнове́ние купу́яше и ликовству́яше.
«И приключи́вшуся дни потре́бну, егда́ И́род рождеству́ своему́ ве́черю творя́ше, кня́зем свои́м и ты́сящником, и старе́йшинам Галиле́йским». Приключи́вшуся, рече́, дни потре́бну, си́речь угото́вашу бе́су вре́мя, подо́бно лука́вой жене́, в не́мже ей бу́дет возмо́жно получи́ти жела́ние.
«И возше́дши дще́ри тоя́ Иродиа́ды», не рече́ дще́ри И́родове, поне́же не того́ дщи бя́ше: но тоя́ Иродиа́ды, тоя́ ме́рзския, тоя́ прелюбоде́йцы, не сохра́ньшия ве́ры своему́ му́жу, не поче́тшия зако́н богода́нный. Тоя́ не помяну́вшия есте́ственных зако́нов, не устыде́вшияся челове́к. И вше́дши дще́ри тоя́ Иродиа́ды, Иродиа́дине от Фили́ппа, но не от И́рода: а́ще и Фили́ппу и еще́ жи́ву су́щу, прелюбоде́йствене с ма́терию свое́ю И́родом отъя́та бысть, я́коже Ио́сип рече́. И что вни́де, о любому́дренейше евангели́сте! Еда́ с подоба́ющым де́вам стыде́нием и спря́танием? Еда́ благоупра́влено ступа́я, и благогове́йно зря, благочи́нно же веща́я? Еда умоли́ти царя́ о́бразы умиле́нными, и словесы́ му́дрыми су́щыя в темни́цах свободи́ти? Не есть сие́, рече́, не есть, но пляса́ти вни́де.
«И пляса́вши угоди́ И́родови». И па́че в ле́поту, до́бре рече́ евангели́ст, угоди́ царю́, таковы́м бо такови́и угожда́еми быва́ют, блу́днии, стра́стными ухищре́нии веселя́тся. Что бо от и́же стра́сти подви́жущих не творя́ше скве́рная о́на игра́льница тогда́? От е́же пляса́ти рука́ми обнаже́нными до лакте́й, или́ и мно́жае. И не́кия гла́сы ухищре́нныя, па́че не́же есте́ственныя испуща́ти. И словеса́ подо́бная си прилага́ти: и еди́но от обои́х, стра́сти твори́ти возгоре́ние: от е́же извива́тися и возска́ковати, и главе́ се́мо и о́намо обраща́тися: и власо́в соедине́ние на многия разделя́ти ча́сти: я́же вся бесну́ющихся суть, но не целому́дрствующих. О́ безсту́дныя о́ныя! Де́вам ли досто́ит игра́ти, и пляса́ти посреде́ пи́ра толи́ка? Посреде пия́ных люде́й: посреде́ назира́телей блу́дных? Или́ кры́тися, и бе́гати со мно́зем тща́нием и стыде́нием? Что у́бо царь, по е́же уго́дно ему́ бы́ти открови́цы безобра́зию?
«Проси́ у мене́, рече, е́же а́ще хо́щеши, и дам ти. И кля́тся ей: я́ко а́ще попро́сиши у мене́, дам ти и до полца́рства моего́». О душе́внаго пия́нства! Толи́ко окая́нен бысть: толи́ко порабоще́н, я́ко не́которой належа́щей ну́жди кля́тися. Таково́ бо страсть. Егда́ кто той изда́стся, удо́бь порабощева́ет свобо́дное души́. И от зело́ потща́тельных мучи́тельски отво́дит. И во о́на то́кмо зре́ти и упражня́тися устроя́ет, во я́же еди́ною доспе́в услади́ся, я́коже и окая́нный сей, не воззре́ на свое́ вели́чество: не помяне́ ца́рския высоты́, не смотре́ я́же о пи́ре любому́дрствовати: но зазо́ру мно́гу и сме́ху досто́йная начина́ет. И сие́ не про́сто творя́ к деви́це, но сим о́ныя ма́терь ласка́я, и тоя́ любо́вь привлача́.
«Она́ же изше́дши рече́ м́атери свое́й: чесого́ прошу́? Она́ же рече́: главу́ Иоа́нна Крести́теля. И вше́дши а́бие со тща́нием ко царю́, проси́ глаго́лющи: хощу́ да ми да́си зде, на блю́де главу́ Иоа́нна Крести́теля. И приско́рбен бысть царь, кля́твы же ра́ди, и совозлежа́щих с ним, не восхоте́ отрещи́ся ея́. И а́бие посла́в царь спекула́тора, повеле́ принести́ главу́ его́. Он же шед усе́кну его́ в темни́це, и принесе́ главу́ его́ на блюде, и даде́ ю́ деви́це: и деви́ца даде́ ма́тери свое́й». Что твори́ши, о́ И́роде? Что таќо несмотрели́вно кля́твою себе́ связу́еши? Что спеши́ши, никому́ же ну́дящу? Что вели́кое и́мя Бо́жие, де́тскаго игра́ния проше́нию извести́теля полага́еши? Досто́яше пляса́вице мзду пляса́ния отда́ти, и кроме́ кля́твы, часть не́кую ма́лую зла́та или́ сребра́, а не та́ко мно́гая предлага́ти ко проше́нию: Я́ко а́ще попро́сиши у мене́, дам ти до полуца́рствия моего́, рече́. О́ го́рдости! О́ беснова́ния! Сего́ ли ра́ди Госпо́дь Бог зе́млю обетова́ния любе́зному Изра́илю даде́ в насле́дие, и у́жем жребодая́ния раздели́, я́ко да ты скве́рней отрокови́це ра́ди игра́ния блуднаго дар предлагае́ши. О́ неи́стовства! Но ли Крести́телеву главу́ полуца́рствию твоему́ сравня́еши, его́же еди́ному вла́су главы́ мню не бы́ти досто́йней вселе́нней всей? Лу́чше бе кля́вшуся преступи́ти, не́жели и́стинствовавшу, таково́е и толи́кое беззако́ние соде́лати. И а́ще бы твою́ главу́ проси́ти хотя́ше, рцы ми дал ли бы еси́ на отсече́ние, не моги́й кля́твы преступи́ти? Вся́ко ни поне́ слы́шати стерпе́л бы: но и му́чил бы сме́явшую сие́ проси́ти. Кля́твы же ра́ди, рече́, и совозлежа́щих с ним, не восхоте́ отрещи́ся ея́. И а́бие посла́в спекула́тора повеле́ принести́ главу́ его́. О́ суровства́! Не пожда́ти повеле́, не отложи́ поне́ до у́тра, не запрети́, не я́ро воззре́: но я́ко раб ско́ро послу́ша. Она бо повели́тельне па́че, а не проси́тельне глаго́лаше: хощу́, да ми да́си. Е́же хощу́, повелева́ющаго есть. Хощу́ да ми да́си зде, не и́нде не зау́тра, но ны́не, зде пред все́ми: боя́шеся бо, да не ка́ко раска́ется царь. Хощу́ да ми да́си зде на блю́де главу́ Иоа́нна Крести́теля. И она́ у́бо си́це. Он же спекула́тора посыла́ше, а́бие повеле́в главу́ принести́. Ди́вство! Ко́има устна́ма отве́т изнесе́ царь, хотя́щий на се́тование подви́гнути всю Иуде́ю? И тогда́ у́бо всю Иуде́ю, ны́не же всю вселе́нную. Ко́ими ли нога́ми вни́де в темни́цу усека́тель, со́весть такову́ уби́йствену нося? Ко́ими очесы́ воззре́ на небе́снаго о́наго и пусты́ннаго му́жа, седя́щаго в благоле́пнем устрое́нии? Ка́ко приступи́? Ка́ко извлече́ мечь? Ка́ко не утерпне́ нечи́стая рука́ наноси́мая на святу́ю ши́ю? Недоуме́ю, и удивля́юся: помышля́ю, и умо́м изступа́ю. Он же шед, и усе́кну его́ в темни́це, и принесе́ главу́ его́ на блю́де. И да́де ю́ деви́це, и деви́ца ма́тери своея. О́ непреподо́бнаго гоще́ния! О́ ме́рзскаго созва́ния! О́ рожде́ния безче́стнаго! Ка́ко неопалена́ бысть всескве́рная о́на, блу́дными рука́ми свяще́нную главу́ прие́мши? Ка́ко не паде́ хра́мина, сию́ на блю́де носи́му ви́девши, казня́ по пра́вде уби́йственое гоще́ние? Ка́ко тоя́ кро́ви в темниц́е молча́нием потече́ река́, а не и зде потопи́ объюроде́наго И́рода, я́коже дре́вле Чермна́я глубина́ го́рдаго фарао́на? Таже зде ключи́мейшу су́щу, не́же та́мо таково́му отмще́нию: Он бо у́бо гоня́ше беззако́нныя лю́ди е́ще, и на предста́теля негоду́ющыя, и ро́пщущыя, и на нече́стие хотя́щыя обраща́тися, пома́ле обы́чное тем и тельцу́ покланя́тися, и ины́я ме́рзости мно́гия умышля́ти хотя́щыя: Сей же всех проро́к, и сама́го Моисе́я бо́льшаго, проочища́ющаго лю́ди креще́нием, пропове́давшаго Го́спода, и пе́рстом показа́вшаго наро́дом, от обетова́ния рожде́ннаго, толи́каго, и такова́го: а́нгела житие́м, и па́че а́нгела досто́инством непра́ведно уби́. И сего́ ра́ди бо́льше зде подоба́ше нанести́ отмще́ние, а не умолча́ти о толи́цей непра́вде. Уби́йство сотвори́л еси́, о И́роде, от ве́ка уби́йств люте́йшее. Велича́йшаго во проро́цех усе́кнул еси́: бо́льшаго в рожде́нных жена́ми онепра́вдил еси́: Глас сло́ва отъя́л еси́: трубу́ покая́ния молча́ти сотвори́л еси́: но никогда́ же одоле́ет зло́ба доброде́тели. И ты у́бо таково́ дерзну́л еси́ смеяния, яково́ повсю́ду пропове́дуется и в конце́х вселе́нныя. Он же и во а́де Христа пропове́дует, и на блю́де язы́к подвижет, тебе облича́я посреде́ пи́ра. Не досто́ит ти, глаго́ля, имети жену Фили́ппа бра́та твоего́. Осуети́ся же Иродиа́да помышле́ньми свои́ми, и на сопроти́вное тоя́ упова́ния преложи́шася: упова́вши бо усекнове́нием обличи́тельнаго убежа́ти гла́са, ны́не мно́жае во обличе́ние впаде́. Носи́ма бо глава́ на блюде посреди́ гоще́ния безсту́дною отрокови́цею, всех зря́щих увещаше, я́ко о и́стине пострада́. К беззако́нию приложи́ла еси́ беззако́ние, о́ но́вая Иезаве́ле, и к поноше́нию поноше́ние ве́чное, и ко обличе́нию сопротяжа́щееся днем и вре́менем обличе́ние! Тогда́ бо у́бо еди́н Крести́телев язы́к облича́я, к покая́нию привлача́ше тя: ны́не же по всем це́рквам евангели́сти, и язы́цы твое́ безсту́дие вопию́т. Что глаго́люще? Она́ же наважде́на ма́терию, даждь ми, рече́, зде на блю́де главу́ Иоа́нна Крести́теля. О́ преумноже́ние зло́бы! Не на плащани́це, не на убру́се, не на досце́, но на блю́де. Я́коже не́кая снедь сладка́, та́ко вожделе́нно бя́ше той о́наго заколе́ние, та́ко потща́тельно, та́ко очи́ма красно́, я́ко пи́ща души́: сего́ ра́ди на блю́де.
«И принесе́, рече́, главу́ его́ на блю́де, и даде́ ю́ деви́ца, и деви́ца отнесе́ ма́тери свое́й». Злы́я льви́цы зле́й́шая ски́мна: получи́вши вожделе́нный ей лов, тече́т отнести́ ма́тере: Приими́, глаго́лющи, поуча́емое тобо́ю при́сно: приими́, и жела́емое испо́лни. Приими́ я́коже хо́щеши наслади́ся, и благода́ть мне воздай, такова́го ти получе́ния вино́вней бы́вши. Приими́ моего́ труда́ мзду: приими́ моего́ проше́ния дар, позна́й ю́же к тебе́ царе́ву лю́бовь. Не ктому́ се́туй, не ктому́ во стра́се бу́ди: уже́ бо боду́щий тя глас умолче́. И я́же от него́ язвля́ющыя тя стре́лы преста́ша. Но не преста́ша, о́ пляса́вица нечи́стая, ниже́ преста́нут:
«В то бо вре́мя, рече́, слы́шав И́род четверовла́стник слух Иису́сов, и рече́ отроко́м свои́м: Сей есть Иоа́нн Крести́тель, той воста́ из ме́ртвых, и сего́ ра́ди си́лы де́ются о нем». Зри́ши ли я́ко не преста́ша? Зри́ши ли я́ко ны́не па́че стреля́ют? Смотри́ коли́к страх имя́ше? А́бие слы́ша, и а́бие та́мо потече́, иде́же при́сно страх мечта́ше. Таково́ бо оскверне́ная со́весть, при́сно во стра́се есть, при́сно в по́двизе, при́сно во тре́пете, при́сно во мне́нии. Той воста́, рече́, из ме́ртвых: Но пре́жде егда́ уби́йство твори́ти хотя́ше, ничто́же о воста́нии помы́сли, ниже́ Соломо́на помяне́, глаго́люща: Тогда́ ста́нет со мно́гим дерзнове́нием пра́ведник, пред лице́м оскорби́вших его́. Ны́не же и не хотя́ уверя́ет, я́ко есть воскресе́ние: я́ко есть возда́ние, и со преумноже́нием мно́зем. И сего́ ра́ди, рече́, си́лы де́ются о нем. Елма́ у́бо Иоа́нн, ниже́ чу́до, ниже́ зна́мение, в жи́зни свое́й сотвори́, мня́ше я́ко от воста́ния прия́т, е́же творити чудеса, и боя́шеся и трепета́ше живы́й, ме́ртваго: усе́кнувый, усеченнаго: и́же в порфир́е и ве́нце, ма́лу власяни́цу носи́вшаго от вельблуд́ов: на высо́ких седя́й пала́тах, скита́вшагося по же́стости пусты́нней. И зри премно́гаго стра́ха зна́мение: я́ко не ино́му кому́ сие́ от вельмо́жей сказу́ет, но отроко́м свои́м, ве́рнейшым, доморо́дным. И пре́жде у́бо уби́йства, а́ще и облича́емь быва́ше, но не во стра́се бе: егда́ же сие сконча́, тогда́ объя́ше его́ страхова́ние. Тогда́ на па́мять прии́де Иоа́ннова досто́инства: я́ко от обеща́ния рожде́н бе: я́ко Ду́ха Свята́го испо́лнен из чре́ва ма́тере своея́: я́ко пусты́нен и нестяжа́телен муж: я́ко Илии́ подо́бен, и тоя́жде пусты́ни жи́тель: я́ко Крести́тель, и проро́к: я́ко ревни́тель: я́ко от всех че́стен. А я́ко от всех чес́тен бе, слы́ши Ио́сипа свиде́тельствующа, иуде́йская со мно́зе тща́нием и́стинным. Повеству́ющаго, сказу́я бо о избие́нии во́инства И́родова, от Аре́фы ара́влянина, наво́дит глаго́ля: не́киим же от иуде́й мня́шеся, поги́бнути И́родову во́инству от Бо́га, и па́че в пра́вду избие́ну, по ка́зни Иоа́нна нарица́емаго Крести́теля, уби́ бо сего́ И́род бла́га му́жа, иуде́ем повелева́юща доброде́тель держа́ти, и к друг дру́гу пра́вду, и к Богу благоче́стие иму́щым, креще́нию соприбыва́ти. Си́це у́бо и крещению прия́тну тому́ яви́тися, не от не́киих грехов оставле́ние прие́млющым, но о чистоте́ те́ла: я́ко уже́ и души́ пра́вдою предочи́щенней. От сих позна́й, какова́ бя́ше о нем сла́ва? Каково́ гов́еинство? Какова́ честь? Сия́ вся пре́жде не смотри́, не разсуди́ но́вый Аха́в, па́че же и о́наго зле́йший, я́ко да не изнесе́т отве́т, я́же вся досто́йна бя́ху похвала́м му́жа, а не сме́рти: но егда́ уби́, тогда бои́тся. Егда́ уже́ облича́ющаго пресече́ся горта́нь, тогда́ облича́емый И́род себе́ сама́го облича́ет: Иоа́нн, глаго́ля, его́же аз усе́кнух, той воста́ из ме́ртвых, и сего́ ра́ди сил́ы де́йствуются о нем. Егда́ у́спе пра́ведный, тогда́ нечести́вый на одре́ лежа́ трепе́щет. Егда́ он во а́де благовеству́ет, тогда́ сему́ в черто́зе о́наго глас прислы́шится: не досто́ит тебе́, глаго́лющь, име́ти ея.́ Той вост́а из ме́ртвых, рече́, не ина́го ра́ди чесого́ мня́ше того́ из ме́ртвых воста́вша, но за е́же возда́ти ему́ непра́веднаго умерщве́ния суд. Слы́шав бы́ти и к Ка́ину глаго́люща Бо́га: кровь А́веля брата твоего́ во́плит ко Мне от земли́, и я́ко Ка́ин седмь отмще́ний прии́мет: того́ же уби́вый, се́дмьдесять седмери́цею. И таковы́м ины́ми мно́гими обстои́мь бя́ше отвсю́ду стра́стный он. Такова́ бо зло́ба сама́ себе́ наве́тует, сама́ себе́ враг быва́ет.
Мы же что ко Крести́телю рече́м? Ка́ко того честно́е усекнове́ние почти́м? Ки́ими венца́ми всесвяту́ю его́ увенча́ем главу, на ню́же желе́зо никогда́ же взы́де, то́кмо во вре́мя усече́ния? Ко́ими ми́ры сию́ облагоуха́им, на ню́же Дух Святы́й схожда́ше, па́че не́же ми́ро на главу́ низходя́щее, и браду́ Ааро́ню? Ки́ими рука́ми сию́ прии́мем, косну́вшуюся руко́ю главе́ Созда́теля? Ки́ими устна́ми целу́ем? Ки́я пе́сни той воспои́м? Не пости́гнет ум, изнемога́ет язы́к. Жела́ю ви́дети ме́сто, честну́ю о́ну подъе́мшее кровь. Люблю́, а́ще кто отне́с поста́вил бы мя та́мо, да припа́д приложу́ лице́ ко свято́му о́ному пра́ху, и почерпу́ освяще́ние блага́го жела́ния, нема́ло прие́м исполне́ние о Христе́ Иису́се Го́споде на́шем: Ему́же сла́ва и держа́ва во ве́ки. Ами́нь.