Не глаго́лю у́бо на бога́тыя, и́же до́брѣ и пода́тливѣ живу́тъ, но́ укоря́ю злы́хъ, и́же бога́тство иму́ще, въ ску́пости живу́тъ. О таковы́хъ бо Дави́дъ проро́къ глаго́летъ: собира́етъ, и не вѣ́сть кому́ собира́етъ я́. Мно́зи бо бога́тіи злѣ́ живо́тъ сво́й скончава́ютъ, или́ отъ князе́й, или́ отъ разбо́йникъ огра́блени быва́ютъ. Того́ ра́ди, бога́тіи, бу́дите ми́лостиви, да Ца́рство небе́сное пріи́мите. Якоже бо и вино́ на́ двое растворе́но: у́мнымъ на весе́ліе, а безу́мнымъ на поги́бель и на грѣ́хъ; та́ко и бога́тство, ми́лостивымъ на спасе́ніе дае́тся, а скупы́мъ на грѣхи́ и на поги́бель души́, и на лютѣ́йшую му́ку. До́брое бога́тство, свое́ю си́лою со́бранное отъ свои́хъ пра́ведныхъ трудо́въ, не отрече́но е́сть, а зло́е бога́тство, непра́вдою со́бранное, про́клято. Сребролю́бца и неми́лостива, святы́я кни́ги идолослужи́телемъ нарица́ютъ. Нѣ́сть бо скупы́й стяжа́нію своему́ господи́нъ, но стяжа́ніе и́мъ облада́етъ, е́же при́сно стреже́тъ. Умретъ же, и бога́тство его́ инѣ́мъ оста́нется. Унѣе е́сть скупо́му свои́хъ мя́съ урѣ́зати, не́жели отъ имѣ́нія своего́ да́ти что́, Бо́га ра́ди, Це́рквамъ или́ ни́щимъ. Добро́ е́сть имѣ́ніе и зѣло́ бла́го въ десни́цѣ ми́лостиваго человѣ́ка; зло́ же е́сть и про́клято у скупа́го, въ не́мъ же уча́стія Бо́гови нѣ́сть. Макси́мъ Исповѣ́дникъ о то́мъ глаго́летъ: я́коже бу́ря кора́бль топи́тъ, та́ко и бога́тство зло́е губи́тъ ду́шу. Сла́ва мíра сего́ — па́губа души́ безу́мнаго. Несы́тый имѣ́нія подо́бенъ е́сть пія́ницѣ, и́же лю́битъ упива́тися мно́го: лихои́мецъ же лю́битъ собира́ти мно́го. Якоже рабо́таетъ пія́ница питію́, та́ко же и несы́тый рабо́таетъ имѣ́нію, собира́я непра́вдами. Лихои́мца о́чи мзда́ ослѣпля́етъ, а пія́ницы хме́ль омрача́етъ. Оный ску́постію огло́хъ, не слы́шитъ во́пля ни́щихъ, а сего́ пія́нство глу́ха сотвори́, не слы́шитъ бо Боже́ственныхъ слове́съ что́мыхъ. Оба раба́ діа́волу, а не Бо́гу: о́ному у́бо лихои́мство, друго́му же чревоненасы́тство; пія́ница и лихои́мецъ — бра́та еста́. Тѣ́мъ же да не укоря́етъ лихои́мецъ пія́ницы, ни пія́ница лихои́мца. Апо́столъ Па́велъ глаго́летъ: лихои́мецъ и пія́ница Ца́рствія небе́снаго не наслѣ́дятъ; о́ба во́лю діа́волю сотворя́ютъ. О лихои́мче! Вже́глъ ли еси́ свѣщу́ свою́ въ це́ркви, пріи́детъ о́нъ и́же тобо́ю оби́димый, сирота́ или́ вдови́ца, и воздохне́тъ на тя́ къ Бо́гу, и проліе́тъ сле́зы, и свѣщу́ твою́ угаси́тъ. О лихои́мче лицемѣ́ре! Лу́чше бы тебѣ́ не гра́бити и не оби́дѣти, не́жели хра́мъ Бо́жій просвѣща́ти непра́веднымъ собра́ніемъ. Лу́чше поми́луй тѣ́хъ, и́хъ же еси́ оби́дѣлъ. Се́ бо лю́тость, а не ми́лостыня, е́же сиро́тъ оби́дѣти, а ины́хъ ми́ловати; ины́хъ порабоща́ти, а ины́хъ надѣля́ти. Аще и да́си кому́ когда́ ми́лостыню, а твои́ раби́, ста́до твое́ пасу́щіи, ни́вы сиро́тъ потрави́ша; инíи же рабо́тающіи непра́ведно му́чими, на́зи, бо́си, го́лодни, ра́нени безъ вины́. Инíи же отъ прикла́да рѣ́зъ твои́хъ му́чими, и тíи вси́ на тя́ вопію́тъ къ Бо́гу пла́чуще, а инíи огра́блени и се́лъ лише́ни. Су́етна ми́лостыня твоя́, окая́нне, граби́телю прокля́тый, непра́во судя́й. Лу́чше оста́нися непра́вдъ твои́хъ и грабле́ній, и безъ печа́ли че́лядь свою́ сотвори́, не́же безу́мно непра́веднымъ собра́ніемъ Бо́га умилостивля́еши. Того́ бо е́сть и́стинная ми́лостыня, и́же всегда́ пра́вду твори́тъ, и отъ свои́хъ пра́ведныхъ трудо́въ неиму́щимъ подае́тъ. Святы́й бо Васи́лій глаго́летъ: а́ще гдѣ́-любо возведе́ши о́чи твои́, о бога́те, то́ я́вѣ у́зриши зла́я: здѣ́ сироты́ на тя́ пла́чутъ, а и́ндѣ убо́гія вопію́тъ на тя́ къ Бо́гу, и́хже ты́ оби́дѣлъ еси́, и не поми́ловалъ николи́же; здѣ́ рабы́ на́ги и ра́неніи ходя́ще, и́ндѣже ины́я ви́жу отъ прикла́да рѣ́зъ твои́хъ му́чимы, и въ во́ду вме́щущася. Безу́мне, та́ вся́ воста́нутъ на тя́ въ де́нь исхо́да души́ твоея́. [Ами́нь.]