Молю́ вы бра́тие, оста́вите п́агубный вред, и еще́ к сему́ лжу и клевету́, и наси́лие отве́ржите от себе́. Лжа бо есть пе́рвый грех и ремество́ диа́воле: той бо пе́рво солга́ Ада́му, и весь наш род введе́ в па́губу. А́ще и просты́й той мнят грех дру́зи, по обы́чаю лжу́ще друг дру́гу, и́ны грехи́ испове́давше, и тех оста́вшеся, лжи не испове́дят, ни оста́нутся, и не слы́шат проро́ка глаго́люща: «Погуби́ши вся глаго́лющыя лжу». И па́ки: «Оклевета́ющаго тай и́скренняго своего́, сего́ изгоня́х». Клевета́ вели́кия домы из ко́рене испреврати́. Еди́н бу́дет оклевета́н, оби́да же и плачь во мно́ги вни́дет, ре́кше, в де́ти его́, и в бли́жния, и в дру́ги. И тех плачь и воздыха́ние, ка́ко попу́стит клеветнико́в тех моли́тве доити́ слу́ха Бо́жия? И свещы́ бо их угаса́ют, и просфоры́ гну́сны. О ни́хже в пра́вду рече́ Дави́д: «Потреби́т Госпо́дь вся устны́ льсти́выя, язы́к велере́чив». Я́ко у́бо и наси́льницы творя́т грех, та́тие и разбо́йницы: но они́ го́рше суть та́тей и разбо́йников: поне́же тем поне́ мал изве́т есть, неиме́ние, и глад, и нагота́: ти́и бо но́щию во тме кра́дут боя́щеся. А наси́льницы, и мздои́мцы во дни на све́те кра́дут, и свою́ бра́тию гра́бяще, беды́ творя́т им вели́ки: к сему́ же блуда́ и вся́кия скве́рны по́лны. И́хже апо́стол вели́т убега́ти реки́й: Бе́гайте блуда́: всяк бо грех, и́же творя́т человецы, вне те́ла есть, а блудя́й во свое́ те́ло согреша́ет. И па́ки: Не прельща́йтеся, ни блудни́цы, ни любоде́йцы, ни пия́ницы, не имут вни́ти в Ца́рство небе́сное, а́ще покая́нием кре́пким себе́ не очи́стят. Мно́зи изв́етом худы́м глаго́лют реку́ще: ро́дом бу́дет ин челове́к тепл, на по́хоть плотску́ю сотворе́н, да не мо́жет удержа́тися: и други́й кре́пким и студены́м те́лом сверше́н, да мо́жет удержа́тися. Аз же той изве́т ма́лою при́тчею разорю́: а́ще бо ро́дом и ве́щию есть челове́к неудержи́мь на по́хоть, то ка́ко, егда́ кто ну́димь от по́хоти, хо́щет не́что зло сотвори́ти, и у́зрит судию́ сего́ земна́го иду́ща, то рече́т ли, ро́дом есмь тако́в, тать или́ блудни́к, да не убежу́ о́наго, или́ егда́ у́зрит и не отбежи́т греха́ того́, то где ему́ уже́ от ро́да похоте́нию о́наго изве́т? А́ще бо страх судии́ земна́го мо́жет погуби́ти по́хоть, вельми́ па́че О́наго стра́шнаго, и всеви́дящаго Судии́ страх могл бы в нас погубит́и всю злу́ю по́хоть. По поне́же не име́ем стра́ха Его́ в себе́, тем и сия изве́ты глаго́лем, и тех дел нечи́стых по́лни есмы́. То́же и е́же поно́сим, а́ки тя́жки нам еси́ запове́дал за́поведи, а са́ми себе́ не зазира́ем. А́ще бо наш раб возсмее́тся пред на́ми, или́ восклони́вся ста́нет, то вели́ка безчи́нника нарица́ем его́, и ран досто́йна: а Влады́це небе́сному, Его́же еста о́чи све́тлы па́че со́лнца, Тому́же над на́ми седя́щу, и ви́дящу на́ша грехи́ и беззако́ния, не встягне́мся, ни поне́ а́ки земна́го судии́: то́кмо не глаго́лем: Ты та́мо горе́ еси́, а мы Тебе́ не бои́мся. О́ ве́лие терпе́ние Бо́жие! Ему́же сла́ва, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в. Ами́нь.