Виктори́н не́кто и́менем, в Ри́мстем гра́де, от ю́ности во мно́ги грехи́ впад. Последи́ же в ста́рости помяну́ся, и прише́д в па́мять свои́х грехо́в, и́де в еди́н святы́х монастыре́й, и помоли́ся игу́мену прия́ти его, и сотвори́ти мона́ха. Сему́ же бы́вшу. И предаде́ себе́ во все покоре́ние и послуша́ние, храня́ за́поведь, и всех веще́й све́та сего́ отве́ргся. И при́сно сме́ртный час в души́ свое́й име́я, всегда́ на стра́шный суд гото́вяся, ка́ко отве́т сотвори́ти о свои́х гресе́х. И та́ко во смире́нии пожи́в. И тако́ю лю́тостию те́ло свое́ удручи́, я́ко всей бра́тии диви́тися, и́же ту в монастыре́ о любви́ Бо́жии живя́ху. И вси ретя́хуся того стяжа́ти послуша́ние, я́ко бы таце́м же покая́нием очи́стити тем грехи́. Ви́дяху бо его а́лчуща, и жа́ждуща, и на зе́млю па́дающа, и ма́ло сна приима́юща, и тем му́чаше те́ло свое́, и сокруша́я своя́ похоти. И о́тай бра́тии исходя́ на не́кое поко́йно ме́сто, и всено́щное бде́ние со слеза́ми творя́. Гора́ же бе высока́ на не́йже бе монасты́рь их устро́ен, о еди́ну же страну́ име́яше пеще́ру, иде́же Емилиа́н обы́чай име́яше входя́ моли́тися Бо́гу. Си́це бо претворе́но и́мя блаже́нному и́ноческое. По мно́зе же вре́мени, во едину нощь сего́ очути́ игу́мен исходя́ща из монастыря́ тай, оста́ви ке́ллию вслед его́ и́де, не ве́дущу же ему́ на ко́е де́ло но́щию из монастыря́ ше́ствует. Егда́ же ви́де его́ вле́зша в пеще́ру на моли́тву, восхоте́ пожда́ти, да бы его́ испыта́л. И внеза́пу свет с небесе́ прии́де на Емилиа́на, ру́це просте́рша на моли́тву, и всю страну́ горы́ тоя́ осия́ свет па́че со́лнечных лучь. Игу́мен же не моги́й возврати́тися и бежа́ти в монасты́рь. Бы́вшу же ему́ у врат, слы́ша с небесе́ глас глаго́лющь: Емилиа́не, отпуща́ют ти ся греси́ твои́. Сие́ слы́шав игу́мен и́де во свою́ ке́ллию. По возвраще́нии же Емилиа́на в монасты́рь, хотя́ уве́дати игу́мен, и глаго́ла ему́: Где еси́ бра́те был в сию́ нощь? Емилиа́н же рече́: В монастыре́ с бр́атиею в сию́ нощь почива́х. Обличе́н же быв игу́меном, тогда́ всю тайну испове́да и́стинно всей бра́тии: Егда́ рече, о́тче, ви́дех свет на мя соше́дшь, и ту глас слы́шах с небесе́ глаго́лющь ми: Емилиа́не, отпуща́ют ти ся греси́ твои́. Тогда́ нача́т пове́дати глаго́ля игу́мен: Слы́шите бра́тия моя́ драга́я, могл у́бо бы Всемоги́й Бог и молча́ сему́ отпусти́ти грехи́, но нас ра́ди глас с небесе́ бысть: и светови́дную свою́ посла́ ми́лость, на́ша сердца́ к покая́нию приводя́. Е́же бо слы́шахом пре́жде на Павла соше́дший свет, от него́же и глас он прише́дший: Са́вле, Са́вле, что Мя го́ниши? И се ны́не к моля́щемуся посла́, и в нем глас свой растла́ Бог, отпуща́ются греси́ твои́ глаго́ля. Те́мже без прекосло́вия бо́лий есть сей глас, не́жели к Па́влу. Са́влу у́бо еще́ зло́бою уби́йства ды́шущу го́рдости ра́ди велича́ния, тако́в глас запреще́ния слы́шати. Сему же смире́ния глаго́лы, и утеше́ния пуща́ет глас. Сего́ смире́нием низпа́дша, Бо́жия ми́лость вознесе́: Са́вла же го́рдостию возне́сшася, стра́шным Бог гла́сом уни́зи. Того́ ра́ди днесь вси да удиви́мся, своего́ Творца́ ми́лости и человеколю́бию, я́ко не дале́че есть ка́ющихся вои́стинну. Те́мже не вве́ржем себе́ во отча́яние, но испове́даем грехи́ своя́. Ждет бо на́шего обраще́ния. И не хо́щет сме́рти гре́шника, но вся хо́щет спасти́, и ве́чныя жи́зни насле́дники сотвори́ти.