Сей преподо́бный бя́ше ро́дом еги́птянин, и́же прие́м свою́ бра́тию, и отше́д бысть с ни́ми мних. По мно́гих же ле́тех ма́ти их любо́вным жела́нием к ним по́йде, хотя́щи ви́дети их. Се же не ута́ися их. И поте́кше ско́ро в ке́лию заключи́ша врата́. Она́ же извну́ стоя́щи зва́ше пла́чущи со умиле́нием. Слы́шав же а́вва Ану́в, вн́иде ко а́вве Пи́мину глаго́ля: «Что и́мамы сотвори́ти ста́рице сей?» Тогда́ встав оте́ц Пи́мин до́йде ко врато́м, и слы́ша ю́ плач́ущуся рече́: «Что ся пла́чеши ста́рице?» Она́ же слы́шавши глас его́, не бо́ ви́дяше его́, затворе́ным бо су́щым врато́м, рече́: «Хощу́ да ви́жу вас ча́до, не аз ли ма́ти ва́ю? Не сосце́ма ли напои́х вас, не воспита́х ли вас, несмь ли уже́ в после́дней ста́рости?» И рече́ к ней Пи́мин: «Зде ли хо́щеши ви́дети нас или́ на о́ном ве́це?» Она́ же внуши́вши глаго́лемым, с ра́достию отъи́де. Восхоте́ не́когда князь страны́ тоя́ ви́дети отца́ Пи́мина, ем я́ко злоде́я сы́на сестры́ его́, и в темни́цу всади́. И не восхоте́ ста́рец ви́дети его́, до́йде же к нему́ сестра́ его́ ко врато́м, и не даде́ ей отве́та. Она́ же напа́дши на него́, глаго́лаше: «Немилосе́рде несердобо́ле, поми́луй мя, я́ко единоро́ден ми есть». Он же посла́ к ней рече́: «Отъиди́ от зде, Пи́мин ча́да не и́мать». И князь рече́: «А́ще и сло́вом повели́т, отпущу́ его́». Ста́рец же рече́: «Испыта́й я́же о нем на еди́не. Да а́ще досто́ит есть сме́рти, да у́мрет. А́ще ли ни, ка́ко во́лиши, твори́». Слы́шав же князь, и преуди́влься, отпусти́ его́. Вопроси́ же не́кто а́ввы Пи́мина глаго́ля: «А́ще ви́жду прегреше́ние бра́та моего́, да ли покры́ю его́?» Он же рече́ ему:́ «А́ще покры́ем прегреше́ния бра́тня, и Бог покры́ет на́ша». Сей блаже́нный Пи́мин, вся́кую доброде́тель извы́к, я́ко всем ста́рцем и́же во Еги́пте, и Фиваи́де отца́ того́ име́ти, и от того́ наказа́ние приима́ти. Сконча́жеся ста́рец де́ньми сый испо́лнен.