Бе не́кий царь ве́лий и сла́вен. Бысть же ему́ ше́ствовати на колесни́це позлаще́нне и со ору́жники, я́коже подоба́ет царе́м. И усре́те два му́жа, расте́рзанама ри́зама и скве́рнама оболче́на су́ща, скуд́а же лице́м, и зело ́побледне́вша. Бе же царь сею́ зна́я, теле́сным томле́нием, и по́стным трудо́м, и по́том те́лу изъяда́ему. И я́коже узре́ я́, скочи́ а́бие с колесни́цы, и пад на земли́ поклони́ся и́ма: и воста́в объя́т я́ с любо́вию, и облобыза́ я́. Вельмо́жи же его́, и кня́зи негодоваша о нем, я́ко недосто́йно ца́рския сла́вы сие сотвори́. Недоуме́ющым же им, ни дерза́ющым пред лице́м его́ обличи́ти. Бра́ту царе́ву глаго́лаша, да глаго́лет царе́ви: не досто́ит ти досажда́ти на сла́ву ца́рскаго венца́. Сему́ же к брату глаго́лавшу, даде́ ему́ отве́т царь, его́же брат не разуме́.

Обы́чай же бе тому царю, егда́ отве́т сме́ртный кото́рому дая́ше, пропове́дника ко врато́м его́ посыла́ше, в трубе́ сме́ртней уве́дати от него́ глаго́лемое. Гла́сом же тру́бным разумева́ху вси, я́ко пови́нен быва́ет осужде́ный сме́рти. Ве́черу же наста́вшу, посла́ царь трубу́ сме́ртную, воструби́ти при две́рех до́му бра́та своего́. И я́ко слы́ша трубу́ сме́ртную, недоумева́ше о свое́м животе́, и размышля́ше о себе́ всю нощь. У́тру же наста́вшу, обле́кся в сму́гленыя ри́зы и плаче́вныя, ку́пно с жено́ю и ча́ды, и́де к пала́те царе́ве, и ста при две́рех пла́чася и рыда́я. Воззва́х же и к себе́ царь, и я́ко ви́де и рыда́юща, глаго́ла к нему́: О неразу́мне и безумне, я́ко ты та́ко устраши́лся еси́ пропове́дника, подоборожде́ннаго ти и честна́го твоего́ бра́та, к нему́же ника́коже себе́ согреши́вша ве́дая: Ка́ко на мя зазре́ние наве́л еси́, в смире́нии целова́вшу ми пропове́дники Бо́га моего́, гла́снее трубы́ наре́чествовавшыя ми смерть, и стра́шное усре́тение Его́, я́ко мно́ги и вели́ки в высоте́ све́дая грехи́? Се у́бо ны́не твоего́ обличе́ния уразуме́я, таковы́я о́бразом замы́слих. Та́ко же и с тобо́ю завеща́вшымся, е́же на мне зазо́ра, ско́ро на я́ве обличу́. И та́ко усмотри́в, и бра́та своего́ наказа́в, пусти́ и́ в дом свой.

Повеле́ же царь сотвори́ти ковче́ги четы́ри от дре́ва. И повеле́ от нею два обложи́ти зла́том, и ко́сти мертве́чия вложи́ти в ня смердя́ща, и златы́ми гво́здии закючи́ я́. Друга́я же два пома́за смоло́ю и пеклом, и напо́лни я́ ка́мык честны́х, и би́сера многоце́нных, и от всех благово́нных вонь испо́лнив, и власяны́ми у́жи обяза́в я́. И призва́ вельмо́жи зазре́вшыя ему́, о двою́ о́ною му́жу смире́ною сре́тении: и поста́ви пред ни́ми четы́ри ковче́ги, да сме́рят коли́цей цене́ досто́йна есть злата́я, коли́цей же смоле́ная. Они́ же злата́я сме́риша, глаго́люще: Я́ко мно́зей цене́ досто́йна есте́. Мня́ху бо ца́рстии венцы́, и по́яси вло́жени в ня. Смоло́ю же и пе́клом пома́занная, ма́лей и худе́й цене́ глаго́лаху. Царь же глаго́ла к ним: Ве́дах аз та́ко вам глаголати, я́ко чу́вственныма очи́ма, чу́вственный о́браз име́ете. Зде же не тако подоба́ет твори́ти, но и вну́треннима очи́ма, внутрь лежа́щая ви́дети, или́ честь, или́ безче́стие. И повеле́ царь отве́рсти златы́я ковче́ги. Отве́рзенома же ковче́гома, злый смрад пове́я из нею́, и не кра́сная ви́дена бы́ша. Рече́ же царь: Сей о́браз есть, в све́тлыя и сла́вныя ри́зы оболче́ных, мно́гою си́лою и сла́вою гордя́щихся, внутрь же суть мертве́чих и смердя́щих косте́й, и злых дел испо́лнь. Та́же повеле́ отве́рсти смоле́ная, и пе́клом пома́заная. Сима же отве́рзенома, су́щих и стоя́щих ту возвесели́ста, о лежа́щих в нею́ све́тлостей, и благоуха́ния изше́дших от нею́. Глаго́ла же к ним царь: Ве́сте ли, кому́ подо́бна еста́ ковче́га сия́? Подо́бна еста́ смире́нныма о́нема и в худы́я ри́зы оболче́ныма, и́хже вы вне́шний о́браз ви́дяще, досажде́ние вмени́сте лицу́ ею́ мое́ поклоне́ние до земли́. Аз бо разу́мныма очи́ма добро́ту их и честь душе́вную разуме́в, чуди́хся ею́ прикаса́нию, и лу́чши венца́, и лу́чши ца́рскаго обе́да и честне́йша вмени́х. И та́ко посрами́ вельмо́жи своя́, и научи́ я́ о ви́димых не блазни́тися, но о разу́мных внима́ти. Бо́гу на́шему сла́ва, ны́не и при́сно, и во ве́ки веко́в. Ами́нь.